Тарабановский Артём (shturman1922) wrote,
Тарабановский Артём
shturman1922

50 лет в строю. Белогвардейцы и Андрэ Марти

Продолжаю свои заметки по мемуарам генерала двух империй Игнатьева.

Граф продолжает защищать интересы Родины. Приходиться бороться как с французами, так и с бывшими соотечественниками.


Ещё долгое время после революции можно было встретить русских за рулём парижского такси

Про белогвардейцев:
— А если это пгиказ самого Деникина, — сказал он, — вы тоже не намегены его выполнить?
— Деникина я встречал полковником генерального штаба в русско-японскую войну. Но почему же я должен теперь исполнять его приказ? Не понимаю.
— Алексей Алексеевич, — задыхаясь и слезая с полки, заявил Маклаков, — довольно над нами издеваться! Нам с вами говогить больше не о чем.
— А мне уж и подавно, — ответил я. И вдруг, как бы досадуя на самого себя, Маклаков, вздохнув, добавил: — Вы вот когда-нибудь узнаете, кто был вам истинный дгуг!

Однако пришлось призадуматься, узнав из газет о сформировании Скоропадским при поддержке немцев «украинского правительства». Ушам не верилось: Скоропадский, бывший адъютант нашего кавалергардского полка, — в роли гетмана! Кто-то на смех всем старшим офицерам выдвинул его на считавшуюся в то время самой почетной должность адъютанта гвардейского полка. Гордясь своим украинским, или, как тогда говорилось, «малороссийским» происхождением, Скоропадский, как это ни странно, нашел покровителей в лице командира полка генерала фон Грюнвальда, командира эскадрона барона Гойнинген-Гюнэ и иже с ними. Словом, как писал Мятлев: Средь немцев тайных, немцев явных и он нашел себе трамплин. Вторая мировая война открыла глаза на многое пережитое, но тогда еще не продуманное из старого мира. Скоропадский кичился своими предками — тоже гетманами, а немцы давно зарились на житницу Европы — Украину.

Он подал мне довольно толстый денежный пакет и просил расписаться в получении «гонорара» за работу, произведенную по выработке условий мирного договора. В ту пору всякий, даже самый невинный, документ приобретал особенное значение, свидетельствуя о принадлежности подписавшего его к той или другой политической организации. «К сожалению, принять денег не могу, — написал я на возвращаемом обратно конверте, — так как не знаю, из каких сумм и на каком основании они мне направлены». Так безболезненно удалось разрушить хитроумный план Маклакова втянуть меня в число представителей «зарубежной России». Впрочем, некоторые из них еще долго не отказывались от мысли завлечь меня в свой лагерь.

От прибывшей семьи страстно хотелось узнать о том, что делается на нашей истекавшей кровью родине. Но обстановка в эпоху революционной борьбы столь быстро меняется, что даже наиболее объективные люди, проведшие хотя бы несколько недель в белом окружении, не могли при всем желании нарисовать мне беспристрастную картину происходившего в Советской России. У моих родных озлобления против большевиков в первые дни после приезда еще не замечалось. Разговорившись со своей младшей сестрой, я даже почувствовал какую-то новую близость к ней, возможность говорить на одном языке. Но, увы, «парижская общественность» быстро всех перековала в подлинных «эмигрантов». Рассказывая о белогвардейских порядках, они лишь с поразительной наивностью и добродушием подтверждали слухи о спекуляции, дошедшей уже до предела наглости. — Неужели вот все эти тысячи привезенных с нами рублей здесь ничего не стоят? — вздыхали мои родственники. — Ведь по совету самых верных людей мы разменяли на них по очень выгодному курсу полученные от тебя когда-то французские франки! «Спекульнули», «спекульнуть» — какие отвратительные слова произносили в те тяжелые дни самые когда-то чистые женские уста… «Там торгуют рублями да домами в розницу, а здесь, в Париже, продают Россию уже оптом, — думалось мне. — Пусть уж сами русские люди на родине для создания чего-то нового, не вполне еще для меня ясного, разрушают старые, когда-то дорогие сердцу ценности». Все представлялось мне лучше, чем допустить к власти людей, уже продающих иностранцам свои имения и дома, идущих на все сделки с капиталом, вплоть до обращения России в колонию.

— А мы завтра уже будем в Петербурге! — ошеломил меня 19 октября 1919 года давно меня покинувший Караулов. — Кто это — «мы»? — оборвал я этого сияющего счастьем нарядного господина, одетого в длиннополый фрак последней моды. — Да что вы, граф, неужели не слышали о взятии Юденичем Красного Села? Вам же должно быть хорошо знакомо это Красное Село, Пулковские высоты и все эти места! — с оттенком злобной иронии, к которой я уже стал привыкать, продолжал Караулов. Вокруг нас собралась толпа столь же элегантных мужчин, спустившихся в антракте в большой, отделанный мрамором вестибюль театра «Шан-з-Элизэ». «Юденич у ворот Петрограда!..» — прочел я в переданном мне каким-то незнакомым господином последнем «вечернем выпуске» газеты «Intransigeant». И представилась мне знакомая арка Нарвских ворот, через которые столько раз проезжал я и верхом, и на тройке, убогие деревянные домики и напоминавшая тюремную стена Путиловского завода. По обеим сторонам вечно грязного шоссе сейчас, наверно, вырыты окопы, из телег и столов воздвигнуты баррикады, а высыпавшие из завода путиловцы разят из пулеметов наемников своих бывших хозяев… — Да, вы, быть может, дошли до Красного Села. Вы, быть может, спустились и до Нарвской заставы, но в Питере — вам не бывать! — громко, чувствуя внутреннюю уверенность, объявил я присутствующим, ошеломленным моей, как они, вероятно, думали, осведомленностью. Эмигранты нашептывали, что у меня налажена «непосредственная телефонная связь с Кремлем». А утром, на следующий день, эта публика прочла в газетах, что «Юденич поспешно отступил».


Про международную солидарность:
Им-то, французским морякам, и выпало на долю первыми во Франции поднять Красный флаг на своих военных кораблях и не словами, а делом напомнить Клемансо и Фошу о принципах пролетарской революционной солидарности и нарушить с первых же шагов планы черноморской «интервенции». Французская эскадра, прибывшая уже в конце 1918 года на одесский рейд и посланная затем для захвата Севастополя, вписала революционными восстаниями на судах первую страницу новой книги франко-русских отношений, не морских, не военных, а уже революционных. Примеру команды миноносца «Протэ», поднявшей восстание во главе с инженером-механиком Андрэ Марти, последовали одна за другой команды линкоров «Франс», «Жан Бар», «Вальдек Руссо» и многие другие, воскрешая традиции своей когда-то самой революционной страны в Европе. С именем доблестного товарища Андрэ Марти связано революционное движение Франции, рожденное нашей Октябрьской революцией. В историю международного революционного движения ярким эпизодом вошло братание русских рабочих с высадившимися на берег морскими патрулями и переброшенными через румынскую границу частями 58-го и 176-го пехотных полков.

Оригинал взят у das_foland в 50 лет в строю. Патгиоты Госсии.

Tags: Игнатьев, история, мемуары, эмиграция
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Голосуй или проиграешь!

    Решил написать, почему, на мой взгляд, послезавтра ВСЕМ надо идти на выборы депутатов Законодательного собрания Ростовской области. Я очень…

  • Не спрашивай, по ком звонит колокол...

    Документальный фильм Константина Сёмина "Последний звонок" о состоянии современной российской системы образования. Как работающий учитель могу…

  • Кургинян посетит конференцию в Ростове-на-Дону

    30 сентября в Ростове-на-Дону состоится конференция «Октябрьская революция: мифы и реальность», посвященная столетней годовщине событий 1917…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments