Тарабановский Артём (shturman1922) wrote,
Тарабановский Артём
shturman1922

«Расёмон» - притча о катастрофе



Итак - притча, а не только детектив или даже судебное разбирательство, каждый участник которого сам за себя, и только судьи за истину, но не могут решить, в чьих словах она заключается. Судьи, в данном случае, мы – зрители. Мы и судьи, и ученики, которым адресована притча, и свидетели, и обвиняемые.

Притча о катастрофе? О какой катастрофе может говорить японец  Акиро Куросава в 1950 году? Только о поражении во Второй мировой войне. Попробуем объяснить аллегории, которые, на наш взгляд, выведены в картине.

Разбойник, надругавшийся над женщиной, убийца её мужа, хвастун, трус и прочее – это естественно США. Он всё толкует в свою пользу, привык делать, что хочет, и даже опозоренная жена самурая решает предпочесть его бывшему мужу (по его версии). Он ни в чём не видит своей вины, просто дунул лёгкий прохладный ветер (камикадзе?) и ему захотелось получить женщину.

Женщина – сама страна, Япония. Тяжко переживает свой позор, но искупить его, покончив с жизнью, не может, хотя и пытается. Жалеет мужа.



Муж-самурай - это конечно армия и шире – воинское сословие, носители воинского духа.  Защитник (есть такая профессия – защищать), считает, что жена сама виновата, опозорила себя и сбежала, бросив кинжал.

Кинжал – последний рубеж обороны и последнее средство вернуть честь, одним ударом развязав все узлы.
Дровосек – часть народа, который всё видит и понимает по-своему. Ему надо жить, растить детей, трудиться. Он принимает подкидыша «где шестеро детей, там и седьмому место найдётся». У него же, скорее всего, и остаётся кинжал, который он украл и припрятал.

Бродяга – другая часть народа, цинично-мещанская, во всём разуверившаяся, заботящаяся только о себе и готовая на любую низость, хоть младенца обокрасть.

Монах – некая духовная сущность, может быть олицетворение души. Тяжко страдает от того, что утрачена вера в людей, «если нельзя никому верить – мы в аду». В аду, а не в детективе.

И последняя аллюзия. В рассказе разбойника и крестьянина говорится о финальном ударе мечом. Это не просто удар, это хитрый и ловкий бросок, меч летит как копьё и поражает на расстоянии. Не похоже ли это на два изощрённых удара по Хиросиме и Нагасаки в конце войны, бессмысленных и беспощадных.

Попробуйте, вооружившись предложенным метафорическим аппаратом пересмотреть фильм Акиро Куросавы «Расёмон». Он заиграет совсем другим красками и смыслами, и перестанет быть убогой иллюстрацией релятивизма, каким его увидели европейцы.

«Забыли» ворота и младенца-подкидыша. С воротами всё ясно – где вход, там и выход. А ребёнок – это будущее, и режиссер отдаёт его в руки дровосеку, лучшей части народа.

Как всякая притча «Расёмон» не имеет национальной привязки и обладает общечеловеческим значением. Как тут нам не вспомнить «Белвежье» - страшную катастрофу русской жизни, разразившуюся над нашими головами, и ад девяностых. Как не пожалеть о потерянной правде, об утраченном доверии между людьми. И как не принять того младенца, не оградить его от заразы лжи, ядовитым потоком льющейся из всяких «ельцинцентров» и «музеевгулагов». Кто же это сделает, если не мы?

http://www.boloji.com/articlephotos/a13468-5.png

Оригинал взят у papuas_tt в «Расёмон» - притча о катастрофе


Tags: кино
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments